Не может быть!

 Версия для печати

Этот пасхальный рассказ был написан выдающимся уральским писателем Николаем Колосовым весной 1918 года. Тогда Николай Колосов был редактором «Пермских епархиальных ведомостей», а его правящим архиереем, благословившим пасхальный номер в печать, являлся будущий священномученик Андроник (Никольский).

Тревога была разлита в воздухе. Верующие отмечали Пасху словно в последний раз, впрочем у кого-то теплилась надежда, что всё обойдётся. Не обошлось. Несколько недель спустя над святителем Андроником учинили страшную расправу – закопали заживо в землю. Писателю-мирянину удалось скрыться и бежать на родину, где он стал учителем.

…Уже с середины поста у о. Петра по обыкновению стало создаваться предпраздничное настроение. Пост усугублял радость ожидания. О. Петр простаивал долгие покаянные службы, довольствовался супом с грибами и чаем с медом, с улыбкой смотрел, как все ниже становятся снежные сугробы, как по утрам покрываются они глянцевитыми ледяным слоем, который серебристыми брызгами горит на великопостном, лучистом и вместе меланхолическом солнышке.

Проходя из церкви после исповеди, он видел доску или клок соломы, под которыми снег оставался небольшим бугорком. О. Петр перебрасывал доску или солому на другое место, и радовался, когда, проходя по узкой, извилистой тропинке на другой день, уже не замечал бугорка.

– Быстро тает. Скоро Пасха.

И чем дальше шло время, тем напряженнее становилось у о. Петра чувство ожидания праздника. Он чувствовал, будто сердце у него ширится и растет в груди. С половины шестой недели начинались уже и приготовления к празднику. В церкви очищались от пыли иконы, киоты, мылись стены, приготовлялись лампадки и фонари для иллюминации.

Псаломщик в школе устраивал спевки к празднику. Готовились петь «Да воскреснет Бог».

О. Петр любил заходить на собрания в школе после вечерен, и необычная обстановка спевок еще более усиливала предпраздничность его настроения.

– Скоро Пасха.

Страстная суббота – последний день перед Пасхой. 0. Петр сильно устал от службы и от поста на Страстной неделе. Предыдущую ночь он совсем не спал. Пасхальную утреню служили около часу ночи. Спать хотелось, но как-то странно было спать в необычайный таинственный вечер перед Воскресением Христовым. Но чувствуя усталость во всех членах, батюшка прилёг. Всё тело будто окаменело, но в груди было так много жизни, горячего, острого предощущения праздничной радости, что отец Петр ворочался словно во время бессонницы. Однако усталость превозмогла напор чувств, и отец Пётр забылся.

Каково же было его смятение, когда, очнувшись, он взглянул на стрелки часов. Они показывали полвторого ночи.

– Не разбудили! Но где же все? – растерялся отец Пётр.

Кое-как удалось ему набросить на себя рясу, и со взъерошенными волосами, горячий, потный, он стремглав бросился на улицу. Но едва вышел за калитку двора, как в онемении остановился.

На площади вокруг церкви было совершенно темно и пусто. Ни в одном окне не было видно ни огонька. Не было слышно ни звука. Это совсем не так, как в пасхальную ночь.

О. Петр не мог двинуться с места. Взгляд его упал на деревню. И тут все было, как обычно. Ночь как ночь. Самая обыкновенная ночь. В крестьянских избах темно. Вокруг ничто не зашелохнет. Слышно, как работает на реке водяная мельница.

– Работают! – ужаснулся о. Петр. – В такой день работают!

И он почти прокричал:

– Не понимаю. Ничего не понимаю.

На чьем-то дворе звякнуло ведро, и послышался голос:

– Да тпру, стой!.. Тпрѵ...

О. Петр в недоумении бросился опять к себе в дом. Везде тишина. В столовой накрыт стол. Белоснежная скатерть блестит. На ней кулич, сыр, яйца, ветчина. Все как нужно для Пасхи.

О. Петр опрометью направился к церкви. Подошел к двери, взялся за скобку – заперта. Посмотрел на сторожку – темно.

– Это все сторож Прохорыч, – решил о. Петр. – Это он проспал!

О. Петр подбежал к сторожке и беспощадно застучал по подоконнику:

– Прохорыч! Прохорыч! Проспал! Заутреню проспал!.. Скорее!..

Окно отворилось, но высунулась голова не Прохорыча, а кого-то другого, бритого и похожего на швейцара.

– Какой Прохорыч? Пожар? Где пожар?

– Заутреня, – горячился о. Петр. – Пасха. Звони скорее!

– Пасха? – переспросила голова. – Заутреня? Чудно…

Через несколько минут перед о. Петром стоял человек, одетый в особого покроя тужурку.

– Кто вы?

– Как кто? – чуть не плакал о. Петр. – Я здешний священник! Священник здешний! И сегодня Пасха. Нужно служить, но я проспал, и все проспали…

– А я начинаю понимать, – с расстановкой произнес человек в форме. – Вы очевидно не совсем здоровы и упустили из виду, что теперь не существует ни Пасхи, ни заутрени, ничего такого...

У о. Петра зашевелились волосы на голове. Он стоял и широко открытыми глазами смотрели на человека в тужурке.

– Вот, присядьте, прошу вас, – предложил сторож. – Здесь скамейка. Вы очень слабы. Если угодно, я провожу вас до дому.

– Куда проводить? – простонал о. Пётр. – Я должен служить. Пасха сегодня.

– Да нет же! – с раздражением проговорил человек в форме. – Я же вам говорю, что теперь упразднены все праздники.

И вдруг, словно молния, прорезалась догадка в голове о. Петра. Он вспомнил, как недавно кто-то говорил ему, что в России слишком много праздников, что храмы, попы и школы – один вред для народа, что службы и посты – лишь доходная статья духовенства.

Отец Петр все понял и тихо, робким тоном спросил:

– Церковь запечатана?

– То есть не то чтобы совсем запечатана. Иногда отпираем для интересующихся посетителей.

О. Петр улыбнулся неестественной, болезненной улыбкой.

– Пустите меня, – тихо и просительно проговорил он, и в голосе его слышалась невероятная скорбь, гнетущая тоска, и вместе огненное желание быть в церкви, видеть святой алтарь, а, также и боязнь, что человек в тужурке не пустит его в храм.

Когда сторож, запасшись фонарем, отпер знакомый о. Петру замок знакомой ему тяжелой, скрипучей двери, им овладела нервная дрожь.

– Господи, спаси и помилуй! Господи!

Сторож смотрел на о. Петра с удивлением. Отперли и вторую дверь, и о. Петр очутился в церкви.

Чем-то непривычным и жутким пахнуло на о. Петра. По-видимому, все в церкви было как и раньше. Осталось все прежнее. Вот прежние иконы, те самые, пред которыми о. Петр отслужил столько литургий, отпел столько молебнов и акафистов, пред которыми ставил свечи и кадил ладаном. И плащаница здесь, у стены. И панихидный столик...

Но как все это осиротело, как одиноко все и уныло! Подсвечники покосились и покрылись ржавчиной. Резьба искрошилась.

О. Петр поднял веночек с потускневшей позолотой. Но куда его?

Стаканчики лампад выпали и с застывшим маслом валялись на полу.

– Какое запустение! – подумал о. Петр: – хоть бы убрали...

Сторож уселся на сундук и дремал.

– Нет ли где здесь свечи? На клиросе всегда были свечи, – подумал о. Петр.

Действительно, тут же на окне оказался желтый огарок, твердый как гвоздь. О. Петр подошел к фонарю и приложил огарок к огню. Огарок затрещал, и о. Петр радостно улыбнулся. Он так любил треск свечи ранними утрами, когда он еще до рассвета приходил в церковь и сам зажигал первую свечу.

– Господин!.. Послушайте… Можно здесь тихонько попеть?

Совсем было заснувший сторож приподнялся на локте, посмотрел вокруг увидел. что ничего особенного не произошло, и пробормотал:

– Ладно... Пожалуйста...

О. Петр торопливым шагом на цыпочках подошел к ризничному шкафу и отворил его. Двери на ржавых петлях заскрипели незнакомым, режущим звуком. О. Петр брал то одну ризу, то другую...

– Вот она... Пасхальная... – произнес он.

Облачась, торопливо и осторожно прошёл он в алтарь. Стал перед престолом и неуверенным. дрожащим от волнения голосом возгласил:

– Слава Святой, Животворящей и Нераздельной Троице…

И сам же за хор ответил:

– Ами-инь.

И затем продолжал:

– Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ…

Голос о. Петра звучал в пустой, заброшенной церкви глухо.

– И сущим во гробе-ех...

Но здесь голос о. Петра оборвался. Он бессильно опустился пред престолом на колени положил на него свою голову и громко безудержно зарыдал:

– Господи! Возьми, возьми меня к Себе!

– Батюшка, – раздался вдруг голос над его ухом. – Заспался что-то… К заутрени пора. В Новосёлках благовестят уже…

О. Петр вскочил со своего ложа растрёпанный, раскрасневшийся. Несколько секунд он смотрел на пришедшего Прохорыча.

– Так это, значит сон! – вскричал он. – Слава Тебе, Господи!

О. Петр выглянул на площадь. Церковь была в огнях, она поднималась к небу как колоссальная пасхальная свеча. Вокруг копошился и гудел люд, собирались поджигать смоляные бочки.

– Не может быть… – бормотал о. Петр. – Конечно не может быть… Такой праздник.

Когда о. Петр. одевшись, вышел на улицу на него тепло и ласково пахнул весенний ветер. Слышался запахи прелой земли, распускающихся почек. В мягком и влажном воздухе плавными, но упругими волнами колебались звуки торжественного, частого благовеста в соседних селах.

Войдя в церковь, о. Петр увидел горящие лампады, алтарь, украшенный огнями и цветами.

О. Петр начал службу с каким-то необычным трепетанием в груди. Он собственными глазами видел всё то, чего искал в недавнем кошмарном сне.

– Христос воскресе! – снова и снова возглашал о. Петр.

И в ответ ему еще и еще несся стихийный гул, заглушавший голос о. Петра, и пение всего хора:

– Воистину, воистину!..

А о. Петр в этом гуле слышал свое собственное:

– Не может быть... Не может быть..

– Как хорошо-то, батюшка, как хорошо, как в раю! – прошептал алтарник Прохорыч, передавая свечу. – И солнце играет.

В глазах старика Прохорыча стояли слезы.

Не удержался, заплакал и сам о. Петр. Но не теми слезами тоски и отчаяния, которыми, как ему казалось, плакал он во сне, а слезами детской радости и чистого восторга.

Печатается в сокращении